Enfant · du · Souterrain

Хотелось бы спросить у людей просвещенных и знающих, существуют ли в природе определители (желательно профессиональные) флоры Средиземноморья, переведенные на русский язык? Потому что, приезжая летом на юга, глаза разбегаются на всякую красивую травку, и очень любопытно узнать, что же это на самом деле...
Вообще в последний раз привез из Испании определитель, но он не профессиональный (зато с хорошими картинками) и, как легко догадаться, на местном наречии =) есть еще на французском кое-что.
Неужели на русском языке нет чего-нибудь подобного Маевскому?
Кстати, хочу выразить стократную благодарность beaver-cherokee за предоставленную мне пару лет назад (еще в Звенигороде) электронную версию "Деревьев и кустарников СССР" в 6 томах =)

Быть может, со знанием одного из романских языков проще...)

Давно написано, недавно найдено в завалах на диске С.

Мутно-сумрачная бредь оплетала его сознание – он увяз в ней по колено. Странно это было все. Конечно, такого и не было никогда. А может, было?
Он ничего не понимал. Как будто кто-то выпил его мозг через соломку, воткнув ее через ухо, задев барабанную перепонку, и оставил его глухим… ( Читать дальше... )

Не знаю, заинтересует ли вас, но вот тут я попробовал просуммировать все свои мысли и рассуждения об иностранных языках и ассоциациях, преимущественно моих, с ними. Все крайне субъективно, и всё же.

Английский – выражение резкости и великодержавной чванливости, стремления к мировому господству, чеканка англичан и монотонная ленно-толстопузая речь американца. Осознание владычества над миром, однако, кажущееся, именно поэтому во многих случаях это только кажется, что слово произнести надо именно так. При прослушивании речи американца лично мне хочется сплюнуть.

Немецкий – выражение резкости неудавшегося всемогущества. Обилие согласных вызывает страх у собеседника, правая рука сама стремится вытянуться вперед с разжатой ладонью. Речь немецких женщин похожа на шепот, зазывающий в ложе, однако там скорее обнаружится баварская сосиска и кружка Будвайзера. Язык идеально приспособлен к тяжелому року и металлу, именно поэтому Раммштайн популярен.

Французский – вопреки расхожему мнению, не самый красивый язык. Что-то интересное в нем появляется только тогда, когда на нем говорит иностранец, а не носитель языка. Сами же французы совершенно всегда, согласно вообще всеевропейской ленивости, пытаются сократить слова, убрав из них весь излишек гласных, делая его подобным по обилию согласных и шипящих звуков немецкому. Комплекс неполноценности «галльских полужидов»?
( Про другие языки - дальше )

Интересно было бы послушать ваше мнение =)
И о каких-нибудь еще языках мысли и ассоциации с их звучанием для русского уха - тоже порадуюсь =)

Так удивительно…
Сидеть в комнате с огромным платяным шкафом из лаченого красного дерева, с пианино, за столом на шатающихся ножках и пить чай с мятой из большой чашки с красными квадратами и золотой полустершейся каймой по верхнему краю…
В комнате мало света, окно плотно закрыто шторами кроваво-бордового цвета а ля королева Виктория, но желания включить тусклые лампочки в большой хрустальной люстре там, где-то под потолком, не возникает.
И никаких желаний – только чтобы не кончался рассказ и чай.
Передо мной лицо, познавшее вечность, одаренное тысячами морщин, в складках которых будто скрыты тайные ответы на вопросы как правильно жить? и как не упасть когда трудно?
Я удивляюсь сам себе – как можно прожить 20 лет, и не знать о своем деде почти ничего?
Как можно быть овеянным заботой бабушки почти с самого рождения – и не ведать ни толики о ее прошлой жизни?
Разговор о судьбе, разговор о случаях, разговор о том, что было, а может быть, и не было – сейчас разве уже вспомнишь?
« - Дедушка, а вот те твои школьные друзья, которым ты оправил позавчера письмо, а может они переехали из этого города?
- Да брось! Куда они могли переехать? Разве что только на тот свет!» - сказал дед, смеясь, поддерживая языком то правые, то левые верхние зубы (он всегда так делает).
Смех и отсутствие страха. Скоро он разменяет десятый десяток, а все такой же. Умирать не боится.
И бабушка – такая же. Они похожи.
«Как я боюсь умереть! Ведь я тогда так и не успею попользоваться тем кремом, что привезла мне твоя мама!»
И она – не боится.
Ведь у них не было ничего лишнего. И все было правильно.
На полках в книжном шкафу о всю стену, закрывая По и Гашека, Толстого и другого Толстого, стоят старые желтые фотографии. Живые фотографии с мертвыми людьми. Но глаза на фотографиях настоящие, не мертвые, и хотя смотрят они не на тебя, а немного в сторону, или поверх тебя, они ясно видят будущее. Они видят его из прошлого очень четко и нерасплывчато.
«-Это – прабабушка и прадедушка сидят в тех креслах, что у нас теперь на даче стоят, помнишь?
Это я и Маша. Мы любили на лыжах кататься…
А это дядя Володя, он на войне погиб, в апреле 45-го – обидно, правда?..»
Это все уже история, и никогда больше не будет цвести вишневый сад в углу дома прабабушки и прадедушки, и никогда больше они не поедут в Грузию, чтобы повидаться с сестрами, двоюродными, троюродными…
Все в истории.
И никогда моя бабушка не будет такой. Но ей это и не надо. Жить дальше, вот что надо ей, и деду, и всем. Просто жить, создавать тепло и уют и дарить его близким, чтобы они поставили их фотографии в своем книжном шкафу.

И опять все скользит и выскальзывает, как хозяйственное мыло, и не хочет побыть у тебя, боится тебя, спасается, как может, снимает удочки с подпорок, сматывает леску, в спешке отклеивает этикетки со своих стаканчиков, чтобы никто не узнал, и убегает. Ничего не хочет о тебе слышать, ты ему сдался, как негритянке тональный крем, как мухе перья на брюшке. Предает, закладывает с потрохами, да еще потом и пальцем тычет: «Вот он, он – не могу я с ним!» Берет английские булавки, распрямляет их, и в тебя, да побольнее, побольнее. Хлопает дверью, кричит: «Сволочь и скотина! Зря только время с тобой трачу!» На ночь возвращается, но ночью ты ничего не запоминаешь. Ни кто с тобой, ни кто в тебе, ни где ты. Утром – «б**!» - опять вставать! А тварь и не думает появляться.
Спокойствие, за что ты так со мной?
Предзимне-предслякотное обострение приветствует тебя.

Сегодня я решил забить на обе лекции (а не на одну, как всегда) и пошел шататься с самого утра и до часа дня по Москве. Исходил зигзагами полцентра, подсвеченного ярким осенним утренним солнцем. Оказывается, в центре еще есть куча мест, куда не ступала моя нога. А в вознаграждение за пропущенные лекции я нашел абсолютно замечательную во всех отношениях книгу, мимо которой я пройти не смог. Вот, хвастаюсь:

Переплет твердый, обложка в ткани, мягкой на ощупь, как тома Бейльштейна (кто знает, тот поймет ;) ); 1208 страниц. 1910 год, но оттого книга не теряет актуальности!

На даче у нас стояла сосна. Как водится, когда-то на этом месте был лес, потом его выделили под застройку, но кое-что осталось. Сосна, настоящая, лесная, какие на равнине никогда не вырастают. Не очень высокая, но не приземистая и не узловатая.
Шли годы, семья моей бабушки, жившая в выстроенном на участке доме, вымирала. Сначала ее мама, затем через два года отец, потом сестра, Маша. Осталась только бабушка и ее сестра, Анюта. Несчастная, девушку, когда ей было около двадцати лет и она училась в МАИ, сбил велосипедист. После этого у нее сильно помутился рассудок. Она была вполне спокойная, но иногда она делала странные вещи: выкидывала матрасы в соседский пруд, клала стулья на бок, чтобы они отдохнули, била окна. Тому года как четыре умерла и Анюта. Дом, уже и так давно разваливающийся, опустел окончательно.
Теперь же там нет и дома – будет другой. Нет времянки-курятника и сарая. Все, что оставалось от старого и извечного, была сосна.
Вчера мама позвонила и сказала, что сосну спилили.
Анюта в свое время подожгла основание ее ствола. Прогорело все до самой сердцевины. Но дерево стояло в таком состоянии лет десять, и выглядело вполне здоровым. Однако на семейном совете мы все-таки решили ее убрать: все-таки опасно.
Новость от мамы не была неожиданной, но все равно осадок остался неприятный. Жалко.
Все разворошили, ничего не оставили.

И все стало ясно в этот самый момент, в это самое мгновение. Все воплотилось в единственном звуке: откровение высшей силы в маленькой капле влаги, мерцающей всеми цветами на крыле сонной осенней мухи в пробирке с сахарным сиропом; сила музыки вальса, звучащего со всех сторон, нагоняющего и захлестывающего, сладострастного и такого глубокого; тот вечер, когда все люди вокруг, казалось, улыбались тебе, а ты шел, ловил ртом снежинки и думал о том, что мир прост, понятен и полностью в твоих руках; тонкая, с легчайшим намеком ухмылка на лице бабушки, не твоей родной, но такой седой и уютной; толчея, вдруг превратившаяся в ту самую тесноту, где никто не в обиде; утро после ночи, вечер после дня, сумерки между глазами и очками.
Ворсинки шарфа так нежно трогают шею. Ты идешь. Мягко ступаешь. Сумка – за спиной, будущее – впереди. Вечер прекрасен. Мороз приятен, ласков и знает себе цену, несмотря на молодость. Атмосфера претит торопиться и бежать. Вдруг что-нибудь пропустишь? Например, в том высоком окне дрогнула штора на фоне желтого света лампы. А вот на крест церкви упал последний в этом месяце луч солнца. И дворник, подметая припорошенную первым снегом дорожку, вдруг поднял глаза на этот отблеск и перекрестился. А побежишь – ты все это пропустишь, и хотя вряд ли будешь жалеть, но… все же лучше увидеть.
Улыбка, пускай глупая, пускай почти незаметная, держится на губах и не хочет слезать, как мальчик с удочкой с молодого месяца. Тонкая дрожь бегает туда-сюда по спине и рукам. Все превращается, все движется, все замирает или отходит ото сна – все живет.
И приходит, наконец, понимание, что тебе очень спокойно. Очень.

Разбираю завалы старых фотографий, накопившиеся на компе. Попалась интересная корова, исписанная всяким (снято в ГУМе 29 апреля 2006 года). Так вот, автор, видимо, пытался изобразить какой-то углевод. Как видно, у него ничего не вышло.

В последнее время замечаю я за собой одну вещь, которая сейчас меня стала дико раздражать. Если раньше я был ярко выраженным жаворонком, то сейчас - точно наоборот. Если есть возможность поспать, я никак не могу встать пораньше. А ведь это такое замечательное состояние, когда все утром спят, а ты уже встал, и есть возможность заняться своими делами. А теперь я просыпаюсь под звуки из коридора, когда папа уходит на работу.
Ведь еще на первом курсе у меня не возникало проблемы встать без будильника часов этак в шесть, чтобы было еще пару часиков на чтение какой-нибудь ботаники или цитологии. Сейчас же с трудом продираю глаза, выключаю подляцкий будильник за 40 минут до выхода и еще минут десять просыпаюсь в теплой душевой кабинке.
Вопрос - почему так? Что, я больше устаю, чем раньше? Или просто старею?

On dit d’habitude que le système des temps de la langue anglaise est bien compliqué et que c’est impossible de comprendre toute cette terreur. Moi, j’crois, ça c’est pas vrais, car là il n’y a que 12 formes (ou quelque chose d’approchant), et en même temps (autrement dit, simultanément), en français j’ai compté vingt (20) temps de verbe. Voici.
(cette liste est fait en manière accidentelle, en pêle-mêle) =)

1. Présent. (Les poules couvent souvent au couvent.)
2. Futur simple. (Je viendrai vous demander un conseil.)
3. Futur dans le passé. (J’étais sûr qu’il viendrait à temps.)
4. Futur immédiat. (Nous allons lire votre lettre.)
5. Futur immédiat dans le passé. (Il sentait que quelque chose allait se passer.)
6. Futur antérieur. (Quand il aura lu cet article, il vous le passera.)
7. Futur antérieur dans le passé. (Il m’a dit qu’il me téléphonerait dès qu’il aurait reçu leur réponse.)
8. Passé composé. (Elle boite un peu, mais elle n’a jamais renversé un verre.)
9. Passé simple. (Il ouvrit la porte et entra.)
10. Imparfait. (En cinquantes, j’avais deux ans – exactement l’âge mental de ce crétin aujourd’hui.)
11. Passé immédiat. (Il vient de le manger.)
12. Plus-que-parfait. (Le soleil s’était depuis longtemps levé quand il se reveilla.)
13. Plus-que-parfait immédiat. (Il a dit qu’il venait de rentrer.)
14. Passé antérieur. (Dès qu’il l’eut aperçu, il ce précipita à sa rencontre.)
15. Conditionnel présent. (Si le temps me permettait, j’irais à la campagne.)
16. Conditionnel passé. (Si j’avais eu le temps hier, je serais allé à la patinoire.)
17. Subjonctif présent. (Vive la France!)
18. Subjonctif passé. (Elle est contente que tu sois venu la voir.)
19. Imparfait du subjonctif. (Elle était contente que nous venssions chez lui.)
20. Plus-que-parfait du subjonctif. (Elle regrettait que tu n’eusses pas accepté cette invitation.)

Les français peuvent. =)

Есть в жизни много приятных моментов, ради которых, собственно, и стоит жить.
У меня за последнее время таких моментов, к сожалению, не было.

Elle: Ne l'ecoutez pas, il est gateux!
Il: Ben-ben, quoi?
Elle: Vouz avez vu en quel etat il a mis mes lauriers? Avant qu'on a l'epicerie il etait poinconneur dans le metro.
Il: Et y a pas de honte!
Elle: Et belle, voila que depuis trois mois il se leve toutes les nuits avec sa machine a poinconner pour aller faire des trous dans mes lauriers!
Il: J'aurais prefere des lilas. La vie est mal faite! Mais chacun a son truc pour se calmer les nerves...

Вредно ли мечтать? Вредно, если все так, как у меня: чем больше мечтаешь о чем-то, тем меньше вероятность, что это свершится. Мои задумки крайне редко сбываются в том самом виде, в котором я их впервые увидел в своем брейне. Чаще - вовсе уплывают куда-то вдаль, помахав ручкой; ну, некоторое кое-что сильно видоизменяется.
И всё же.
Бабушка сказала, что следующим летом отдаст нам библиотеку. Ее дед собирал в течение многих-многих лет. А в советское время, я думаю, все понимают: собрать хорошее книжное собрание было ой как не просто. Благо что у деда Савельича была возможность добывать всяческие вещи (в том числе и книги) через Военторг. Он был полковником медицинских войск и до развала Союза заведовал главным военным домом отдыха "Подмосковье", так что ему многое что полагалось. =)
Много книг подарили благодарные высокие чины, радушно принимавшиеся в санатории. Папа рассказывает, не было недели, чтобы в доме не появлялось с десяток новых книг.
Под библиотеку в пятикомнатной квартире была отведена отдельная комната, закуплены два гарнитура книжных шкафов "Сокол" из массива. Они сейчас забиты под завязку. По оценкам, там около четырех тысяч единиц бумажной промышленности: собрания сочинений почти всех классиков (пожалуй, кроме неиздавашихся в то время Булгакова, Солженицына и др.), классиков зарубежной литературы, прекрасные серии книг "Всемирной литературы", различные энциклопедии из всех областей знания, альбомы по искусству и просто хорошие, добротные книги, которые сейчас найти в книжном магазине почти невозможно.
Так вот, все это великолепие бабушка отдаст нам, чтобы мы разместили его на даче. Видимо, она боится, что через много лет, если книги останутся на прежнем месте, от них ничего не останется. А под моим надзором они будут в целости и сохранности.
Оформим комнату на втором этаже в викторианском стиле, с темнобордовыми обоями, черной дверью, кожаным диваном под скатом крыши, рядом - торшер с тяжелым абажуром. Окно с плотными шторами, с кисточками. Бронзово-хрустальная люстра. На полу - теплый ковер. И в этой комнате никто жить не будет, только книги.
Нет, вот что электроника не может заменить, так это книги. Самые обычные, пахнущие типографской краской с налетом старины книги.
Ну вот, помечтал. Теперь можно и на боковую.

Нет, я все-таки, наверное, ненормальный человек. Вот чем я занимаюсь в свободное время?
А я вам расскажу.
Я заболел французским. Патологическое состояние какое-то, ведь у меня на него должен быть иммунитет.
Сижу с наушниками в ушах и записываю реплики персонажей одного замечательного французского кина. А реплики, скажем так, нетривиальные, да и говорят французские актеры там с пикоскоростями.
Нет, я пытался найти сценарий к этому фильму. Все мои попытки увенчались лишь тем, что я нашел какие-то абсолютно позорные субтитры, слава богу на чистом французском, но откровенно скажу, с истинными репликами сходство лишь в общем смысле и ключевых словах. Собственно, я как раз и занимаюсь тем, что исправляю все на авторский вариант.
Фильм бесподобный, я его уже раньше упоминал, il va bouleverser votre vie. Русский дубляж все каверкает, конечно, особенно ужасно - брань. Она ведь бесподобна и неподражаема. Свои интонации, свои ассоциативные ряды.
На самом деле, занятие крайне полезное. Я теперь могу вычленить все 20 слов, произнесенных в течение 3 секунд. Французы могут. Ощущаю себя крутым и способным.
Треть фильма уже готова, работа продолжается.

Какая же в этой богом клятой стране царит жопа. Куда ни глянь. Где ухо ни приложи.
Жопа в метро, жопа в троллейбусе, в пробке, в школе, в вузе, в политике; жопа на рынке, жопа в бизнесе, везде. Если не подмажешь и лапку шарстистую не почешешь - будет тебе она в полном своем обоюдосимметричном обличии. Если не извернешься, локтем недостаточно поработаешь - окажешься в ней, в нашей большой и вместительной жопе, где места хватит на всех. Жопа в медицине, в ЖКХ, в науке - как фундаментальной, так и прикладной. Ее не истребить, она с нами навсегда, и с этим, кажется, уже все свыклись. Свыклись даже с ней, когда она глядит на нас с промасленной улыбкой с экрана телевизора или с обложки "Российской газеты". Жопа в армии, на зоне, на воле - везде; по утрам, по ночам, в понедельник и в субботу, зимой и летом - всегда, без выходных и перерывов на обед.
Скажите мне, разве я не прав?
И если не прав, то приведите мне хотя бы одно место на изъденном ранами, ядовитыми плевками и обморожениями теле нашей любимой отчизны, где из кубиков с буквами "ж", "о", "п" и "а" можно выложить слово "счастье".

Сегодня я - убийца.
Лягушка прыгала у меня из рук, но не в ее замороженно-заиндевевших силах было убежать. Зонд в руке, лягушка в другой, все трясется. Ромбовидная ямка, продолговатый мозг, движение вперед - нет головного мозга, движение назад, под спиной, вдоль позвоночника, - нет спинного мозга. В руках - безжизненный холодный комочек, как зеленая склизская слезинка, обездвиженная и - слава богу - обесчувственная.
Но это, черт побери, - самый гуманный способ умерщвления. Собственно лягушка чувствует только то, как шпилька проникает ей в голову. Больше - ничего. Ни того, как ее разрезаю пополам в районе поясничных позвонков, ни того, как ее икра двумя черными клубками вываливается наружу, ни того, как ее нижнюю часть - cuisses de grenouille - разрезают ножницами вдоль лобкового симфиза, аккуратненько, что бы не задеть седалищного нерва - конечного объекта исследования.
А потом мы его - нерв - бьем током, и икроножная мышца дергается, получается механограмма - лента, где (о боже) красными чернилами пишется мышечное сокращение. А потом теми же ножницами, которыми лягушка была перерезана пополам, лента разрезается на фрагменты, соответствующие разным этапам эксперимента, чтобы затем вклеить их в страницы отчета.
Ловать не строить.

Вспоминается старый анекдот про биолога:
Родилась у биолога двойня. Первого он крестил, а второго оставил для контроля.

А еще - а еще - я теперь хожу на курсы французского, настоящего, живого, разговорного французского. Ибо начал я все забывать, а это обидно. В беседе с преподом - настоящим французом, негром между прочим, мсье Сержем Пакомом, - выяснилось, впрочем, что я более крутой, чем о себе думал. Хотя, конечно, не очень крутой. В группе помимо меня всего-то две девушки, потому за два часа словарный запас активизируется очень даже неплохо.

Десятый раз пересматривая "Le fabuleux destin d'Amelie Poulin", непременно на французском (не могу привести примера картины, где бы русский дубляж не убил все вконец), понимаю, что эта девушка с ангельским личиком и головой, полной мыслей, может свести с ума любого. Удивительная актриса, эта Одри. А Жене - гений.
А посему в феврале поеду в Париж, уже решено. Погулять по Монмартру, уже почти выветрившемуся у меня из памяти, пускай и зимнему. Всенепременно.
Поеду один, хотя неожиданностям удивляться не буду.

...и чем-то она мне напоминает...

А в общем скользко, подумать надо о том, что вокруг меня и что кругом во мне. Апокалипсис ксилофонным звоном стучится внутри, раскачивает свой язык и бьет мне по колоколу. И боль, неизбывный пульсар, крича и извиваясь внутрях извилин, бугорков и желобьев, рвет на мне волосы, рвет их внутрь, за луковицы тянет, будто хочет освоить их в своих богомерзких личных целях. Не без выгоды, не без… Небес чернь податливо отягощена лампочками Ильича, заревом кружась и окружая. Лишним тут никого не назовешь, и всё же – всё же прочность – это не дар, а качество, и в количество не перейдет. Она есть, а половины ее нет и не может быть по тому самому определению, по которому нельзя быть чуточку пустым и очень беременной. Явь – она туманна, она пастельно ворчлива и живет клубясь в той неге, из которой выгнать ее сможет только смерть. А если подумать, она – катализатор жизни. И вообще, катализатор жизни – он хороший или не очень? Вроде как катализатор – априори хорошо, но ведь убыстрять жизнь – значит быстро отдаться. Вот встанешь слишком близко к несущемуся навстречу грому – и сместишь равновесие, да так, что и не воротишься обратно. Да и надо ли? Быть кремнем лучше. В лаву – и ничего тебе, наверно, не будет. Как пляж, и всего. А во всей этой углеродно-жизнетворной массе так быстро осознаёшь свою пластичность и лабильность. И опять-таки: надо ли осознавать? Траектория выверена, дана откуда-то не отсюда, а ближе к оттуда, которое мы всегда держим на всякий случай подальше от себя. Чтобы не нарваться на данность, не стать крючком, на который тебя же самого и поймали и на конвейере отослали к фасовщику, имеющему выбором всего две категории. А там – каждому своя мощенная брошенными камнями дорога, в зависимости от качеств, не переходящих в количество.

В который раз убеждаюсь в том, что моя семья феерична и замечательна до беспредельства =)
Обожаю общесемейные встречи у бабушки на всяких праздненствах, где клан Коневых-Новосельцевых собирается в своем убийственно-полном составе, и начинается весельйэ)
Вот и сегодня, празднуя 75-летие бабушки, я опять ощутил всю прелесть кумовства и семейственности)
Атмосфера абсолютно непередаваемая, какая-то такая аура, окутывающая тебя в твоем кресле со всех сторон и говорящая тебе, что все свои, и ты - всем свой. И всегда кто-то новый, кого я прежде даже не видел в глаза. Например, в этот раз я познакомиля с женой покойного дяди Марка - тетей Зиной - и с женой дяди Клима - теть Людой. Абсолютно ржачные старушки, ужасно беспардонные и от этого кажущимися очень добрыми и милыми (странно, но факт), отнимающие у бабушки только что врученные ей подарки и начинающие их открывать и примерять на себе; обе, увидев меня, приняли меня за дядю Сергея, а Темку - за его сына Максима. Ужасно говорливые и профессионально пьющие несмотря на возраст, короче - родня =)
Папа + дядя Андрей - гремучая смесь, кто кого переспорит - вот еще один аттракцион. Ни за что не возьмусь пересказывать суть дискуссии - все равно не получится, - но там политика всегда плавно переходит в рьяные речи о том, какие же все-таки вокруг мудаки, что правильно делает Андрей, что переезжает в Чехию, что... ну в общем, йа смеялсо...
От тети Марины, жены Андрея, и Андрюши - их сына и моего двоюродного братца - узнали два способа пройти тест на алкоголь в ГАИ (если ты пиан, есссно):
1) протянуть через открытое окно менту документы и листок бумаги со словами "с рождения немой". главное действительно оставаться немым и неподвижным. Андрюха говорит, действительно работает.
2) отказаться дуть в трубку и пойти на медосвидетельствование, где надо отказаться сдавать кровь. тогда тебя посылают в туалет с выданной склянкой для сбора соответсвующих жидкостей. жидкость разбавить водой из-под крана в разумной пропорции, на возглас врача "а что у вас такая моча странная" отвечать - "ну блин, какая есть". через три недели приходит результат, что в моче у тебя нет не только алкоголя, но вообще НИЧЕГО нет.
Забавно, короче.
И еще куча-куча всего интересного и веселящего)
Уезжаешь из Паведников всегда с положительными эмоциями и полностью забитым брюхом. И это, черт подери, здорово.